25/01/2026
ОЖОГ
Все это произошло случайно, если верить, что случай действительно существует.
Но поручик Георгий Федорович Шустов, получивший назначение в другой полк, действительно не думал задерживаться в этом заволжском городке, но он опоздал к отходившему пароходу. Осмотрев старинную церковь, он не зная, чем занять себя, слоняясь по тихим с тенистыми липами по краям улицам, у благородного собрания увидел афишу. Вечером здесь давали бал. Вот это как раз, будет, где убить время, обрадовался поручик.
Но надо было обзавестись билетом. Посмотрев на его погоны, швейцар сухонький, на деревянной ноге, бывший солдат, провел его к управляющему, который заметил, что молодые люди такого полёта, на балах никогда нелишни. Его благородие не следует беспокоиться.
Вечером в свежем мундире, в начищенных до блеска сапогах он вошёл в зал, когда уже пары кружились в танце. Дамы все были разобраны. Надо ждать перерыва. Он, было, повернулся к буфету, когда за спиной услышал.
- Какая жалость, мама, мы пропустили первый вальс… … -Совсем нет! - мгновенно, как по команде кругом, сделал оборот поручик.
Широко, раскрыв глаза, потряхивая золотистыми локонами, ему улыбалось совсем юное существо. - Ой, как чудесно! - воскликнул она. -Позвольте? - церемонно поклонился поручик сопровождавшей ее, похожей на нее приветливо улыбавшейся даме.
Они кружились в танце, потом о чем –то болтали. Он вышел покурить, а, вернувшись, ее не нашел. Его словно обожгло. Он обежал весь зал. Нигде. И спросить не у кого. Что спросить? Вы видели, с кем я танцевал, кто это? Смешно.
Всё же он разыскал управляющего. Благодушно выслушав его, тот, отдергивая рукава зеленого, расходившегося по швам, фрака, обдавая его ароматом различных напитков, сказал, что следить за тем, кто с кем танцует не по его части, однако же, чувства его благородия ему понятны, сами, бывало, по младости лет в них воспаряли, так сказать, падали душой, и он постарается к завтрему разузнать, кто была та особа, которую их благородие ищут.
Да на рассвете у него пароход, воскликнул огорченный Шустов. Задерживаться ему нельзя. В полк он должен был прибыть к сроку. В таком случае, не угодно ли их благородию снабдить адресочком туда ему и отпишут. Оставив адрес и сунув ему какие-то деньги, он уехал с чувством, какое бывает, когда теряешь драгоценную для тебя находку.
Желанное письмо так и не пришло. А вскоре грянула война. Где-то за Припятью его тяжело ранило. Он долго не приходил в себя. Бредил, но временами, когда открывал глаза, ему казалось, что он видит, когда-то знакомое ему лицо. Он старался вспомнить кто это, метался по подушке, словно гнался за ним, а лицо ускользало. Откроешь глаза -оно тут, склоняется над ним. Он чувствовал прикосновение ласковых рук. Раз даже будто прошептали его имя. И опять он проваливался в пустоту.
Но, приходя в себя, он уже знал, чьё это лицо. Эта была она, та, что так внезапно исчезала, на том далеком заволжском балу.
Наконец боль отошла. Проснувшись по утру, он, долго лежал, не решаясь открыть глаза. Ведь то, что ему виделось, могло быть всего лишь являвшимися ему бреду видениями. Нет, это не видения…Это была она… Сейчас она войдёт и он наконец-то узнает её имя и ей выскажет всё, что давно хотел сказать.
Но она всё не шла.
Он ещё не знал, что ночью его перевезли в другой госпиталь подальше от фронта. И опять как на том балу, спросить, кто была та, что склонялась над ним, было не у кого.
Потом война, теперь уж гражданская, фронтами перерезала страну. Они переплетались так, что нелегко было разобраться, кто на чьей стороне, города переходили из рук в руки помногу раз.
На каком-то полустанке полк штабс-капитана Шустова, задержали, пропуская санитарный поезд. Вагоны, словно не пускала их разразившая метель, замедлили ход. Кутаясь в башлык, Шустов машинально провожал их взглядом. Снежная кисея застилала окна и сквозь неё он вдруг увидел… Это было то самое, видевшееся ему в порывах забытья лицо. Она тоже узнал его, что-то кричала, протирала стекло. Иней его затягивал и через его серебро, как лик в окладе, ещё видны были лоб, глаза и спадавшие на щёки золотистые локоны. А поезд уже набирал скорость. Острые льдинки кололи лицо, а он все бежал и бежал, а поезд уходил все дальше и дальше. Всё еще надеялся, что может, поймает, хоть записочку. Да разве найдешь ее в такой метели. Раздалась команда и он побежал к своему вагону, все еще оглядываясь, стараясь зачем-то запомнить этот поезд, уносящий и теперь навсегда ту, кого ему не суждено найти и кому жить лишь в его памяти.
Крым был для него последним редутом. Тут он сражался не только потому, что так требовала от него данная им присяга, это было проявлением рыцарства. Они - последние рыцари Русской земли. Война проиграна, но рыцари не сдаются и жертвуют собой во имя чести. Честь, в конце концов, последнее, что остаётся у порядочного человека. Это его единственное богатство.
Они дрались отчаянно. Грудь его украсил второй Георгий. Но удача их покинула. Уже были потеряны подступы к Севастополю, а с ними оставшиеся еще надежды.
Город переживал тревожные дни. На улицах валялись, когда –то дорогие, с которым никогда не думали расставаться и вот безжалостно брошенные вещи, проносились пролётки с торопившимися в порт, гудели стоявшие на рейде корабли. Отряду Шустова, сформированному из юнкеров и казаков, была поручена охрана порядка. Выстроившись вдоль Графской набережной в цепь, они направляли в определённое русло массу угрюмых, усталых людей. Шум множества ног, казалось, двигавшихся с трудом, словно, нехотя, отрывавшихся от родной земли, сливался в удручающий шорох, который навсегда остался в памяти Шустова, как мелодия прощального марша. Поток казался нескончаемым.
На всех, кто хотел бы убежать, не хватило бы всех кораблей мира, подумал штабс-капитан. Он все ещё не решался…Уйти или остаться? Позади остаются его самые дорогие годы, но впереди ведь ещё долгая жизнь. Гудки заунывно гудели. На душе становилось ещё тяжелее. Он бросил злобный взгляд на корабли, будто они были в чём –то виноваты. Какой же из них увезёт его от родной земли, увезет, и теперь уж, наверное, навсегда, от нее, которую он так и не нашел.
Волны, набегая на гранит пристани, обдавали его брызгами. Словно слёзы они ползли по щекам. Родное море слало ему прощальный привет. Он вынул кисет, набил трубку и, разжигая ее, отвернулся в сторону от моря. В нескольких шагах от него на камне, опустив голову в большой потрепанной желтой шляпе, с кульком на коленях, словно поникший цветок, замерла женская фигура. Пахнул ветер и, стараясь удержать шляпу, она подняла голову.
- Я не знаю, как вас зовут, но это вы, кого я так долго искал. Я прошу вашей руки, - одним духом выпали Шустов.
- Вот она, штабс – капитан, - услышал он в ответ.
ГАРРИ КАРОЛИНСКИЙ .
